Люди

Вспоминая блокаду Ленинграда

№4 от 22 января 2014 г

27 января этого года исполняется семьдесят лет со дня снятия блокады Ленинграда. Среди нас ещё живет немало тех, кого мы называем «блокадники». «ЕК» публикует отрывки из воспоминаний одного из очевидцев событий первой, самой тяжёлой блокадной зимы, коренного ленинградца Бориса Борисовича ПРОХОРОВА.

Начало войны
Война застала нашу семью в посёлке Куоккала, на Карельском перешейке. Мы жили там на даче. На самом деле, это был эллинг для яхты с большим помещением в центре и четырьмя небольшими комнатами: две с окнами на залив и две – с окнами на лес. В самом эллинге стоял запах конской мочи: ещё совсем недавно здесь была красноармейская конюшня. Там поселили маленького козлёнка, которого мне подарили, чтобы я не скучал, так как других детей вокруг не было. Козлик ночевал в эллинге, а рано утром будил всех, стуча рогами то в одну стенку, то другую. Еще он воровал на кухне у няньки макароны, а когда мы ходили за малиной, то бежал впереди всех и срывал лучшие ягоды.

Недалеко от эллинга находилась дача, в которой жил с семьёй известный артист Николай Константинович Черкасов. С ним мои родители были знакомы с давних пор. И моя семья, и семья Черкасовых получили государственные дачи на Карельском перешейке в аренду на 49 лет от Ленинградского дачного фонда после окончания советско-финской войны. Карельский перешеек после войны и выселения оттуда местных жителей был пустынным местом. Ленинградцы боялись здесь селиться, напуганные слухами, что выселенные финны вернутся и отомстят новым хозяевам их домов.
Когда началась война, мне еще не было и пяти лет, поэтому самые первые дни войны я не ощутил. Но вскоре ее дыхание коснулось нашего мирного дома. Наша дача стояла на самом берегу Финского залива, напротив находился Кронштадт, который немцы интенсивно бомбили. Хорошо помню самолёты с чёрными крестами, которые летели низко над землей. Мне показалось даже, что я увидел лицо лётчика. Мама, увидев самолёты, быстро увела меня в густой лесок недалеко от нашего дома. Там мы и спрятались под молодыми ёлками.
Помню, как родители отлучились по делам в Ленинград, а меня оставили с няней Марусей на даче. Вечером в дверь раздался стук. Мы открыли и на пороге увидели Черкасова в охотничьем костюме и с ружьём. Он сказал, что финны близко, нужно уходить. Правда, через несколько дней он появился и сказал: «Здесь лучше, чем в Ленинграде». И действительно, в Куоккале оказалось лучше: там не было бомбёжек и очередей за продуктами, в лесу росли грибы, а к берегу прибивало много глушённой бомбами рыбы, которую собирали голыми руками. Я подбирал её своей белой панамкой.

Блокада началась
Кольцо блокады сомкнулось вокруг Ленинграда 8 сентября 1941 года. В это время семья собралась в нашей квартире в доме на углу Мойки и Невского — всего шесть человек. Папа – 55 лет, до войны – директор одного из ленинградских предприятий, в блокаду служил на военном санитарном судне «Профилактик». Мама – 41 год, держала на плаву наш дом. Сестра Таня – 22 года, вместе с папой по ночам добывала дрова, носила с реки воду. Её годовалая дочь и моя племянница Лялечка – ей не суждено было пережить первую блокадную зиму, истощённый ребёнок умер в больнице от развившейся на почве голода кишечной инфекции. Я – 5 лет. Моя няня и мамина помощница по дому Маруся – ей в ту блокадную зиму было около 30 лет. Дедушка – мамин папа – жил неподалёку и в меру сил навещал и поддерживал нас. Первая блокадная зима тоже стала для него роковой.
В Ленинграде много исторических зданий, но наш дом – особенный. Назывался он «Дом купца К.Б. Котомина». В нём, в знаменитой некогда кондитерской Вольфа и Беранже, в день дуэли Пушкин встретился с Данзасом, и отсюда они поехали на Чёрную Речку.
В нашей квартире, в дальнем от окна углу, находилась белая кафельная печь – голландка. Однажды после очередного обстрела, вернувшись домой из убежища, мы увидели, что из кафеля на высоте человеческого роста торчит небольшой кусок металла – осколок снаряда. В оконном стекле – аккуратная дырка. Смерть навестила наш прочный, построенный во времена Пушкина дом, но никого не застала.

«Полезный» опыт
Став взрослым, я понял: в блокаду нас спасло то, что у родителей был опыт выживания в условиях голода и отсутствия всего необходимого. Мама голодала с маленькой дочкой в Царицыне в 1919-1920 гг. Папа боролся с голодом в те же годы в Петрограде. Когда объявили войну, ленинградцы кинулись в магазины и стали скупать всё необходимое. На стенах города появились грозные приказы о том, что в домах запрещается иметь более двух килограммов крупы, какого-то количества муки и так далее. Нарушителем грозили суровым наказанием вплоть до расстрела. Тогда мама, уже перенёсшая голод и царицынскую блокаду, сказала: «Пусть меня лучше расстреляют, чем опять пережить то, что я пережила». Её расчёт оказался правильным: через несколько дней немцы разбомбили продовольственные склады, и большинство горожан остались без каких-либо припасов.

Выживание
Для того чтобы выжить, человек должен поесть, согреться, выпить чего-нибудь теплого и заснуть в тепле. В блокадном городе все эти компоненты выживания превращались в трудно разрешимые проблемы. Продуктов даже по нищенским карточкам в магазинах практически не было. Их выменивали на «черном рынке». Дрова приходилось добывать. Воду брали из проруби на реке, спускаясь по обледенелой лестнице. С водой нам повезло: дом наш стоял у самой Мойки. Тем же из ленинградцев, кто жил от воды дальше, приходилось значительно труднее. Пройти пару кварталов с наполненным даже наполовину ведром для замёрзшего и ослабевшего от голода человека было тяжёлым испытанием.
Вдоль реки Мойка возвышалась чугунная решетка, укрепленная гранитными тумбами. Набережная Мойки служила для прохода граждан после окончания демонстрации на Дворцовой площади, поэтому в целях безопасности вдоль чугунной ограды реки соорудили изгородь из мощных деревянных брусьев. Каждую ночь папа и сестра, вооружившись ножовкой, выходили, чтобы отпилить часть этой конструкции на дрова. Занятие это в городе, где введён комендантский час, небезопасное. Пока один пилил, другой внимательно смотрел вокруг, не идёт ли патруль. Смелости заготовщикам дров придавало то, что наша подворотня находилась совсем рядом, и в случае опасности можно было быстро скрыться.
Вполне представляя то, что нас могло ожидать, папа уже осенью раздобыл самодельную печку-буржуйку. В квартире имелась, конечно, большая печь-голландка, но при отсутствии дров и угля она, увы, была бесполезна. Те драгоценные щепки, которые мы добывали, гораздо эффективнее было сжигать в металлической печке. Причём жилые комнаты топили далеко не каждый день. В основном, вся семья проводила время на кухне, где стояла большая кухонная плита. На ней готовили и всей семьей спали, стараясь впитать в себя остатки тепла, идущего от чугунной поверхности.
 

Парашютисты
В один из ясных теплых осенних дней мама, Таня и я проходили мимо Казанского собора. На тротуаре стояла группа людей. Задрав головы, они смотрели вверх — далеко в голубом небе виднелись белые комочки. Кто-то в толпе сказал: «Парашютисты. Десант». Другой ответил: «Дурак, это разрывы снарядов. Стреляют по самолетам». Однако самолетов не видно и звуков выстрелов не слышно. Дома с порога я закричал: «Мы парашютистов видели!» Мама резко меня одернула и сказала, что я паникер, а паникеров расстреливают. Если паникер – ребенок, расстреляют родителей. Мама хорошо и не понаслышке знала нравы и обычаи тех, кто расстреливает. Урок я запомнил на всю детскую жизнь.

Обстрел
Хорошо помню ощущение от пролетевшего недалеко снаряда. Мы шли с мамой по улице. Дело было днем. Стояла хорошая погода. И вдруг мама резко толкнула меня между ящиками с песком, которыми закрывали большие витрины магазинов. Втиснувшись в эту же щель, она прикрыла меня собой. Из-за её спины я увидел какой-то сгусток пыли, песка, который несся вдоль улицы. Потом раздался грохот, звон разбитых стекол. Был ли это регулярный обстрел, который немцы педантично устраивали несколько раз в день, или одиночный выстрел, не знаю, но когда мы вылезли из укрытия, увидели разбитый дом в конце квартала. Улица оказалась засыпана битым стеклом и штукатуркой.

Несостоявшаяся эвакуация
В конце лета 1941 года происходила массовая эвакуация из Ленинграда. Кольцо блокады еще не замкнулось, и людей, преимущественно детей, вывозили на баржах по Неве и через Ладогу. Однажды дедушка пришел к нам и застал рыдающую маму, которая писала химическим карандашом на белых тряпочках моё имя и фамилию и нашивала их на одежду и самодельный мешочек, в который эти вещи складывала. Увидев эту картину, дедушка произнес монолог, смысл которого сводился к тому, что всё это мероприятие ни к чему хорошему не приведёт, что даже если дети и выживут, их потеряют, а мальчик пропадет для семьи. Держаться следует всем вместе, и если придется умирать, то тоже вместе. Так разрешился вопрос о моей персональной эвакуации.
А баржи с детьми немецкие «гуманисты» топили в Неве недалеко от Ленинграда. Много лет спустя я смотрел документальный фильм о ленинградской блокаде, и мне в память врезался кадр – по Неве плывут детские панамки, панамки, панамки…

«Профилактик»
В блокаду в мою детскую память впечаталось слово «Профилактик». Так называлось санитарное судно, на которое пошёл работать отец. «Профилактик» осуществлял санитарную обработку военных судов и экипажей. Странно, что я запомнил это мудреное слово. Запомнил его сам, так как дома его никто не вспоминал, и о нем не говорили. Думаю, что именно служба на этом корабле помогла нам выжить в самые тяжелые месяцы блокады. Ведь на «Профилактике» выдавали паек.

Столярный клей
Незадолго до войны родители захотели сделать в квартире ремонт, и прикупили кое-какие материалы, в том числе столярный и казеиновый клей. Столярный клей в те годы был натуральным, его варили из костей, копыт и рогов животных. Казеиновый клей производился из молочной сыворотки. В дни блокады и то и другое стало считаться пищевыми продуктами. Из столярного клея варили холодец, плитка клея считалась роскошным подарком. Из казеина папа и сестра готовили какой-то мутный напиток, который тоже как-то поддерживал наши уходящие силы, наряду с другими блокадными блюдами типа лепёшек из кофейной гущи или толчёной яичной скорлупы.
В конце 1941 года в осаждённом Ленинграде по рабочим карточкам давали 250 г хлеба, по иждивенческим – 125 г. Вязкую массу с примесью опилок трудно было назвать хлебом, но и за ним люди выстаивали длинные очереди на морозе. Дома хлеб делили, и каждую порцию взвешивали на аптекарских весах. На этой «процедуре» присутствовала вся семья. Мы любили друг друга, но дележ хлеба – дело святое.

Новый 1942 год

Моя мама дружила с Зинаидой Давыдовной Габрилианс. Она была ведущей солисткой Ленинградского театра музыкальной комедии, как бы сейчас сказали, оперной дивой. Труппа этого театра не эвакуировалась, а полностью осталась в осаждённом городе. Более того, жанр музыкальной комедии оказался востребованным, и артисты постоянно выступали перед военными моряками. За Зинаидой Давыдовной ухаживал один адмирал. Он и принёс ей и двум её маленьким детям на Новый год настоящую ёлку. Меня с мамой тоже пригласили на этот праздник. Елка была прекрасна, но самое удивительное на ней — огарки свечей, подаренные адмиралом. Он их специально собирал в своём служебном кабинете для праздника. Ярко горящие свечи произвели на нас сильное впечатление, ибо декабрьские вечера мы уже давно коротали в темноте. Электричества в городе не было. Дети получили маленькие подарочки, тоже, видимо, из адмиральского пайка.

Чёрный рынок

В городе работал чёрный рынок, где люди пытались что-то продать или обменять. Главной валютой считались хлеб и крупа. На хлеб можно было выменять всё. В блокаду, обернувшуюся несметными бедами для большинства ленинградцев, нашлись люди, сумевшие в этой ситуации сказочно обогатиться.
В один из зимних дней мама отнесла на чёрный рынок платиновые часы, украшенные бриллиантами — самую ценную вещь, которая пережила даже блокаду в Царицыне во времена гражданской войны. Часы ей подарил отец на день шестнадцатилетия. Маме повезло, она совершила очень выгодный обмен. Её не ограбили и не обманули. За свои часы она получила 3 килограмма гречки, 2 килограмма сала и буханку хлеба. Такой продуктовый набор в то время означал отсроку голодной смерти для всей нашей семьи.

Бомбоубежище
Под нашим домом находились глубокие подвалы. Их превратили в бомбоубежище. Когда объявляли воздушную тревогу, мы спускались туда. Брали с собой какие-то вещи. В памяти остались сколоченные из досок скамейки и люди с узлами, тихо сидящие и прислушивающиеся к тому, что происходит снаружи. Дедушка в бомбоубежище не ходил. Говорил, что лучше умереть сразу от бомбы или снаряда, чем быть заживо погребенным. Кажется, через какое-то время и мы перестали во время бомбежек уходить из квартиры. Когда близко падали бомбы, дом вздрагивал, и в шкафу дребезжала посуда. Дом, помнивший Пушкина, оказался на редкость крепким.

Голодный обморок
Зима. Очень холодно. Постучали в дверь. Двое мужчин ведут под руки Таню. Она шла по улице и потеряла сознание. Упала. Хорошо, что это было недалеко от дома. Двое прохожих подняли её и привели домой. Можно считать, что Тане повезло. Домашние рассказывали, что на улице лежат трупы, и люди спокойно проходят мимо.

Дедушка

О дедушке – Петре Петровиче Петрове, потомственном дворянине, до революции управляющем Губернским казначейством, у меня сохранилось очень трогательное воспоминание. Уже в пожилом возрасте он приходил к нам в гости с коробкой табака, бумажными гильзами и машинкой для набивания папирос. Разговаривая с родителями или с гостями, дедушка методично делал свою работу и складывал готовые папиросы в освобождавшуюся коробку из-под гильз. Дедушка был страстный курильщик и курил эти самодельные папиросы, но, кроме того, он собирал казенные папиросы различных фабрик.
Дедушкина табачная коллекция внесла свой весомый вклад в наше спасение. Папа познакомился с морским офицером с одного из кораблей, прикрывавших Невские мосты от немецкой авиации. Офицер приходил к нам домой и приносил часть своего пайка, а взамен получал папиросы. Отношения сложились не торгашеские, а приятельские. Однажды он принес нам в подарок пакет свежей рыбы. После очередной немецкой бомбежки Дворцового моста и стрельбы по вражеским самолетам около корабля всплыло много глушёной рыбы, которую собрали матросы. Малая толика этого «подарка небес» досталась и нам. Вообще, моряки очень хорошо проявили себя в борьбе против немецкой авиации – ни один из ленинградских мостов не был разрушен, хотя фашистские асы регулярно пытались это сделать.
Дедушка умер 12 января. Тихо, ночью, будучи у нас в гостях. В таких случаях ленинградцы обычно зашивали мертвых в простыню или покрывало и выкладывали около подъезда. Днём по городу ездили специальные машины и отвозили покойников на кладбище, где зарывали в траншеи, вырытые экскаватором. Сил провожать их в последний путь, копать могилы у большинства людей не было.
Родители решили не выносить дедушку на улицу, а похоронить его сами, в отдельной могиле, но зимой это было сделать нереально. Зашитого в самодельный саван, его положили в промёрзшей ванной комнате, надеясь дождаться весны.

Кружка теплой воды
Зимой 1941-42 года в ледяном, как арктическая пустыня, Ленинграде при полном отсутствии любого транспорта люди передвигались короткими перебежками — от одного места, где можно хоть немного согреться, до следующего убежища. Так в один из морозных дней появился у нас дома Борис Алексеевич Медведев – знакомый сестры Тани и мамы. До войны известный кинорежиссер, франт и бонвиван, в этот свой визит он выглядел весьма убого, как, впрочем, и большинство жителей блокадного города. Свои когда-то холеные руки он прятал в рукавах пальто, но мама заметила, что они очень грязные и покрыты какой-то коростой. Мама предложила ему кружку теплой воды, чтобы помыть руки. На буржуйке стоял горячий чайник, мама налила в эмалированную кружку кипяток, разбавила холодной водой и над тазом стала поливать на руки, а гость мылил руки и блаженно улыбался. Элементарная история. Но в блокадном городе не работал водопровод, почти не было тепла, и поэтому кружка теплой воды для замерзшего человека — настоящее чудо. Через много лет, приезжая из Западной Германии, где он работал представителем Госкино, и сидя у нас в гостях, Борис Алексеевич вспоминал этот эпизод как один из счастливейших за время блокады.

Через Ладогу

В конце февраля 1942 г. днем был сильный обстрел. Дом вздрагивал, сыпалась штукатурка. Папа пошел посмотреть, что происходит, нет ли вблизи пожаров. Под аркой он увидел офицера, засыпанного известковой пылью. Было видно, что человек пережидает обстрел под мощными стенами старинного дома. Папа предложил ему подняться в квартиру, чтобы согреться. Капитан сказал, что разыскивает инженера Прохорова. Проблема с адресом – по Невскому проспекту наш дом 18, а по набережной Мойки — 57. Папа сказал: «Прохоров – это я. Какое у Вас ко мне дело?» «Я с поручением от Вашего сына. Несколько офицеров Бронетанковой академии в Ульяновске, у кого в Ленинграде остались семьи, организовали спасательную экспедицию. Погрузили на платформу грузовик и доехали до Ладожского озера, до «Дороги жизни». В дороге Владимир Борисович заболел, а он – капитан Горовой – на машине переехал через Ладогу и собирает родственников ульяновских офицеров. К сожалению, многие не дожили до этого дня. Короче говоря, собирайтесь. Через два дня выезжаем». Действительно, мой старший единокровный брат Владимир, до войны бывший преподавателем Ленинградского лесотехнического института, специалист по гусеничному транспорту, был направлен преподавателем в бронетанковую академию в Ульяновск.
Начались срочные сборы. С окон снимали плотные шторы и шили из них мешки. Мама и папа имели большой опыт подобных переездов. Они хорошо представляли, что ждет семью в трудной дороге и жизни у чужих людей. О том, что при переезде через Ладогу на пороге весны и при постоянных бомбежках автоколонн запросто можно погибнуть, не говорили. Погибнуть в те дни можно было, где угодно.
Когда мы выезжали из Ленинграда, я видел горящие дома по обе стороны от дороги – последствие обстрела или бомбардировки. Переправу через Ладогу я, едущий ночью в накрытом брезентом промёрзшем грузовике, не видел. Грузовик благополучно добрался до станции, где нас сгрузили на платформу. Там накормили печеньем и шоколадом и после этого помогли разместиться в теплушке. Поезд шел медленно. На больших станциях мужчины из нашего вагона брали два ведра и шли к блоку питания, откуда возвращались с неизменным густым гороховым супом и буханками хлеба. Начинался дележ настоящего хлеба. Кто-то отрезал большие ломти и спрашивал «Это кому?», а сидящий к нему спиной отвечал: «Марии», и Мария получала свою долю.
Поезд шёл много дней. Каждое утро дверь теплушки отодвигалась, и в открывшуюся щель всовывалась голова с традиционным вопросом: «Мертвые есть?» У нас их, к счастью, не было, а в соседних вагонах были. Изголодавшиеся дистрофики не могли удержаться и объедались жирным гороховым супом. Для многих это была их последняя в жизни трапеза.
Так закончилась моя блокадная зима. Потом я узнал, что это была самая трудная из трёх блокадных зим, выпавших на долю ленинградцев. Она забрала наибольшее количество человеческих жизней.
Специалисты считают, что за первый блокадный год от голода, обстрелов и бомбардировок в Ленинграде погибло около одного миллиона человек.

Материал подготовил
Алексей Марков

Вам также может понравиться...

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *